Актёрский бунт для неё — не скандал, а живая эмоция в рамках партитуры. Главная смелость — не трюк, а право на усталость. Звезда мюзиклов и драматической сцены, Екатерина Гусева в личной беседе оказывается далека от своих непоколебимых героинь. Мы поговорили о том, почему публичный образ — это «след», а не маска, как молчание побеждает в споре и что сказать Шекспиру с подмостков. В нашем эксклюзивном интервью о том, какие «должна» она наконец себе запретила и почему самый дорогой комплимент для неё — «От Гусевой неизвестно чего ожидать».
Екатерина Гусева
- Снялась в более чем 75 фильмах и сериалах.
- Среди ожидаемых премьер: фильмы «Романовы. Преданность и предательство», «Командуй, командир!» и «Ревизор».
- Осенью этого года в большом зале Государственного Кремлёвского дворца состоится сольный концерт артистки.
- Екатерина Гусева является ведущей актрисой труппы театра имени Моссовета, солисткой мюзиклов «Анна Каренина» и «Граф Орлов» Московского театра оперетты. Играет в спектакле «Поколение Маугли» МХТ имени А.П. Чехова и Благотворительного фонда Константина Хабенского.
- За плечами актрисы участие в лицензионных бродвейских мюзиклах «Красавица и Чудовище» и «Звуки музыки», а также в первом российском мюзикле «Норд-Ост».
- Много лет Екатерина Гусева является ведущей программы «Романтика романса» телеканала «Россия-Культура».
- Заслуженная артистка Российской Федерации Екатерина Гусева входит в состав совета при Президенте по реализации государственной политики в сфере поддержки русского языка и языков народов России.
Фотография из личных архивов Екатерины Гусевой
— Слава создаёт вокруг артиста миф, публичный образ. Насколько ваш публичный образ «Екатерины Гусевой» удобен или тесен для вас, реальной Екатерины? Вам приходится его поддерживать, или вы с ним играете, как с ещё одной ролью?
— Да, он, безусловно, есть, но он мне не тесен. Наоборот, он хорошо сидит (смеётся). Потому что я никогда не строила его искусственно, намеренно, как декорацию. Этот образ — скорее коллективный портрет, нарисованный ролями, песнями, интервью… Он — мои лучшие черты, увеличенные в объективе. Иногда он удобен как платье по фигуре, иногда хочется надеть что-то совсем простое и стать невидимкой. Я не играю в «Екатерину Гусеву», я просто живу, а публичный образ — это мой след.
— Вы на сцене и на экране — воплощение бесстрашия и силы. А в жизни что стало для вас самым серьезным актом смелости не как актрисы, а как человека? От чего или ради чего вам было по-настоящему страшно?
— Самым серьезным актом смелости было… позволить себе быть уязвимой. Не «сильной женщиной», которая всё может, а человеком, который имеет право на сомнения, на усталость, на ошибку, на просьбу о помощи. Это страшнее, чем любой трюк на сцене. Страшно было признать, что ты не всемогуща. С родными, близкими людьми мне не надо «держать лицо». Я могу быть настоящей, такой, какая я есть в данный момент. А «на людях» это сделать бывает сложнее. Это и есть определённый акт смелости, как вы говорите.
Фотограф Елена Лапина
— Мы все в жизни играем роли: дочери, матери, жены, подруги. Какая из этих «неснимаемых» жизненных ролей даётся вам сложнее всего и требует большей внутренней работы, чем любая театральная?
— Роль матери — это природный инстинкт, поток любви. Роль дочери — это отчасти данность. А быть женой — это ежедневный, осознанный выбор. Это творческий и очень тонкий дуэт, где нельзя спрятаться за текстом или режиссурой. Здесь ты и автор, и исполнитель, и критик в одном лице. Эта роль требует титанического труда над гордыней, над эго, над усталостью… Она сложнее любой королевы, которую я играю.
— Ваш голос — это отдельный артистический инструмент, которым вы виртуозно владеете. А что для вас тишина на сцене? Есть ли в вашей внутренней «партитуре» роль или ситуация, где отказ от пения и слова, просто молчание, стал бы самой мощной формой выражения?
— Если бы я играла Анну Каренину не в театре, а в кино, режиссёр позволил бы мне этот акт молчания. В сцене на вокзале перед финальной развязкой я бы, наверное, не издала ни звука… Всё уже сказано, всё прожито. И эта молчаливая исповедь страшнее любого слова, крика, стона… Лишь дыхание, которое вот-вот оборвётся.
В жизни, в трудной ситуации — будь то острый неразрешимый конфликт, предъявленный ультиматум или оскорбление — я замолкаю. Не то чтобы впадаю в ступор, нет, это скорее проявление воли, внутренней силы, умения сдержать себя. Самый, кстати, действенный способ победить оппонента.
— И классический театр, и мюзикл, и кино — это всегда жёсткие рамки: текст, ноты, режиссёр. Где в этом максимализме правил вы находите пространство для абсолютной, бунтарской свободы? В чём для вас заключается этот актёрский бунт внутри системы?
— Свобода актёра — это когда ты назубок знаешь каждую реплику, и свою, и партнёра, каждую ноту, а у зрителя создаётся ощущение, что артист импровизирует. Каждый раз как в первый раз. В сотый, в тысячный раз выхожу на сцену и не знаю, каков будет мой следующий шаг, как дальше сложится история…
А ещё мой бунт в том, чтобы привнести в роль не заученную, а новую, неожиданную, живую, может быть, даже неудобную, порой некрасивую эмоцию там, где от меня ждут гладкой красоты. Особенно в рамках музыкального театра, где есть жёсткая партитура спектакля. Один из продюсеров как-то отозвался обо мне: «От Гусевой неизвестно чего ожидать!»
Я восприняла это как самый дорогой комплимент! Я действительно люблю импровизацию, люблю это слово — «иначе»! Люблю варианты! Мне нравится, если что-то пошло не так! От технических неполадок до невыхода партнёра на сцену! Вот где проявляются лучшие качества актёра и всей команды!
Фотография из личных архивов Екатерины Гусевой
— Вы работали с образами, созданными великими писателями и историей. Чувствуете ли вы в такие моменты диалог не с режиссёром, а напрямую — с самим Шекспиром, Толстым, с фигурой Екатерины Великой? Что вы можете им сказать или спросить сейчас, от себя лично?
— Да, этот диалог возникает. Когда стоишь на сцене в роли, которую писал Шекспир, ты перестаёшь быть просто исполнителем воли режиссёра. Ты попадаешь в силовое поле текста, созданного гением. И в этот момент хочется спросить у автора: «Я всё правильно делаю, Вильям? Я тебя не подвела?»
Ну а фигурам истории, вроде Екатерины Великой, хочется сказать: «Прости за вольность интерпретации. Но, возможно, в этом моём жесте, который тебе не принадлежал, я пытаюсь найти ту человеческую правду, которую история у тебя отняла».
— Ваши героини часто сами определяют свою судьбу. Как, по-вашему, изменился за время вашей карьеры сам культурный код «сильной женщины»? Стало ли сегодня обществу проще принять женскую силу, не споря с её женственностью?
— Пожалуй, только воительницы-амазонки могли отказаться от части своей женственности (Екатерина улыбнулась).
Моя Миледи в премьере Евгения Марчелли «Три мушкетёра» в театре Моссовета — сильная женщина, но не без слезинки. Дьявольски хороша собой. Это и её главное оружие, и её беда.
Сегодня код яркой, успешной женщины сместился в сторону целостности. Сила сегодня — это смелость быть собой, быть разной: уязвимой и несгибаемой, любящей и целеустремлённой, матерью и творцом. Женские образы стали богаче и человечнее. Героиня теперь может плакать, не будучи слабой, и добиваться своего, не надевая доспехов.
Фотография предоставлена пресс-службой Мюзиклов Театра оперетты
— Бывают ли роли, которые вы взяли не от большого желания, а от чувства профессионального или человеческого долга (перед режиссёром, театром, временем)? И что важнее в итоге — первичный импульс «хочу!» или честно выполненная работа, которая сама ведёт к открытиям?
— Знаете… Человеческий фактор, на самом-то деле, основа профессии. Иногда ты берёшь проект из уважения к мастеру, который когда-то подарил тебе лучшие роли, из чувства долга перед Учителем, который тебя сделал как артиста! А сейчас он старенький и слабый, ему надо ставить, чтобы жить! И как тут не поддержать? Как не пойти с ним до конца?! Даже если роль и материал в целом тебе не интересны.
Но парадокс в том, что роль, взятая «через не хочу», при честном, даже техничном подходе, может открыть в тебе дверь, о которой ты не подозревал. «Продираешься» сквозь материал и находишь в чужом замысле свою личную боль, свою радость, свои вопросы… И тогда «надо» загорается изнутри.
— В мюзикле или песне технически идеальная нота — не всегда самая живая. Часто «сломанное» звучание, лёгкая хрипотца несут больше правды. Приняли ли вы свои «неидеальности» — тембровые, пластические, душевные — как главный козырь, как ту самую трещину, сквозь которую виден ваш свет?
— Это, пожалуй, самый важный урок зрелости для любого артиста. В юности ты борешься со своими «неидеальностями»: добиваешься чистого высокого звука, идеальной интонации, шлифуешь технические приёмы, пытаясь добиться безупречности.
А потом понимаешь, что техника — это инструмент, а душа говорит именно через эти «трещины». Леонид Собинов говорил, что в пении самые ценные ноты — это «грязные» ноты, ноты-страдальцы. Какой-то случайный, может быть, неловкий жест, идущий не от балетной школы, а от душевного спазма — это и есть подпись, уникальный почерк. Это то, что отличает живого человека от идеальной голограммы. Принять это — значит обрести свободу.
Фотография предоставлена пресс-службой Мюзиклов Театра оперетты
— Чего вы, наконец, позволили себе не делать, не стараться, не соответствовать? От каких внутренних «должен» вы себя освободили за последние годы?
— За последние годы я позволила себе не нравиться всем. Не стараться быть удобной, «своей» для каждого.
Не знать ответов на все вопросы и не бояться в этом признаться.
Говорить «нет» проектам, людям и ситуациям, которые истощают, даже если они «престижные».
Ценить тишину и паузу так же высоко, как действие и труд.
Не оправдываться за свой выбор — ни в творчестве, ни в жизни.
Ну и, наверное, самое главное — я не должна всегда быть сильной. Я могу позволить себе уставать, сомневаться и просить о помощи.
Фотография предоставлена пресс-службой Мюзиклов Театра оперетты
