В Театре сатиры — премьера, которая с первого взгляда кажется лубочной открыткой, а оборачивается зеркалом, выставленным под неожиданным углом. Владимир Герасимов, взявшийся за редко исполняемую пьесу Островского «На бойком месте», словно намеренно уходит от привычного «хрестоматийного глянца». Его спектакль — не иллюстрация к школьной программе, а самостоятельное, острое и неожиданно музыкальное высказывание о том, как русская тоска по идеалу уживается с виртуозной способностью этот идеал предать.
Герасимов (он же автор сценической редакции) умещает трехактную комедию в час сорок, не обедняя, а скорее концентрируя текст. Исчезли паузы и второстепенные объяснения, остался каркас — страсти, порок и внезапное, почти случайное целомудрие. Режиссер не переносит действие в современность, не одевает героев в пальто от Гуччи, но и не бальзамирует эпоху. Он находит форму площадного театра, где буффонада соседствует с надрывом, а циничный торг — с искренним чувством.
Александр Декун выстроил пространство, которое дышит. Его постоялый двор собран из грубых досок и бревен не музейный интерьер, а живой организм. Чучело оскалившегося волка в центре вместо ожидаемого медведя — точная метафора. Здесь не спят, здесь скалятся в ожидании добычи. Декорация не статична: она трансформируется, создавая то интимные уголки для объяснений в любви, то плацдарм для откровенного мошенничества. И рядом со всем этим — живой оркестр, музыканты не спрятаны в яму, они — полноправные участники действа, задающие ритм дыханию спектакля.
Геннадий Гладков написал музыку, которая мгновенно врастает в плоть постановки. Это не вставные номера, а речь персонажей, доведенная до мелодического предела. И здесь обнаруживается главный кастинговый успех Герасимова: актеры поют не концертно, а драматически, голосом передавая то, что не умещается в словах.
Когда Роман Керн (Миловидов) поет, его голос лишен налета опереточности. Он поет не для услады слуха, а как зверь метит территорию. Его Миловидов — не просто «помещик средней руки», а человек с демоническим обаянием, в котором угадывается лермонтовский Арбенин. Керн играет хищника, уставшего быть хищником, но не знающего иной формы существования. Отсюда его тяга к Аннушке — не столько любовь, сколько попытка купить индульгенцию у невинности. Актер блестяще балансирует на грани фарса и трагедии, и когда в финале он произносит слова о женитьбе, зритель не верит ему, но хочет верить. Это мучительное напряжение между «хочу» и «верю» — чистый Керн.
Фотографии предоставлены пресс-службой Театра Сатиры
Игорь Лагутин в роли Бессудного — фигура масштабная, его Вукол — не мелкий воришка, а философ разбоя. Лагутин играет человека, который давно заключил сделку с совестью и теперь пожинает скуку. Он не агрессивен, он устал. И эта усталость страшнее любых злодейств. Лагутин наделяет своего героя тяжелым, низким голосом, который звучит как приговор всему купеческому сословию.
Абсолютным откровением стала Моряна Анттонен-Шестакова (Аннушка). Ее героиня — «белая ворона» в этом вороньем царстве. Актриса наделяет Аннушку не просто гордостью, а метафизической отдельностью. Когда она поет, ее сопрано звучит чисто и холодно, как северное сияние. Это не бытовая девушка, а вечная Невеста, которую пытаются выдать замуж за Порок. Ее сопротивление не просто каприз, а онтологический протест. В дуэтах с Керном возникает не любовная искра, а искра короткого замыкания между двумя разными мирами, которым не суждено слиться.
Любовь Козий (Евгения Мироновна) — антипод Аннушки. Она играет голосом, делая его то вкрадчивым, как кошачья лапа, то визгливым, как ярмарочная торговка. ЕЕ Евгения не просто неверная жена, она жрица культа наслаждения. Козий виртуозно показывает, что плутоватость ее героини — не от ума, а от отчаяния. Она тоже заложница этого постоялого двора, но выбрала стратегию не бегства, а адаптации.
Герасимов ставит спектакль о том, что русский купеческий мир держится не на деньгах и даже не на обмане, а на немыслимой, парадоксальной тоске по правде. Все врут, все лукавят, все строят козни, но каждый мечтает очутиться там, где «не бойко», а тихо и по совести.
Финал намеренно неразрешим. Павлин увозит Аннушку с обещанием жениться. Но выполнит ли? В этой открытой двери — нерв спектакля. Герасимов не дает гарантий. Миловидов разоблачен, но не наказан. Евгения осталась при муже, но вряд ли угомонилась. Бессудного может ожидать разорение, но опыт его не пропьёшь.
Театр сатиры выпустил спектакль, который не стыдно назвать философским. Несмотря на легкую руку, балаганную эстетику и обилие музыки, это высказывание о том, что искушение бойким местом — участь не только персонажей Островского. Мы все стоим на большой дороге, гадая, заехать ли на огонек или проскочить мимо. И только оркестр на сцене играет вступление к следующей песне, которую нам, кажется, предстоит допеть самим.
