В Новом Драматическом Театре случилось то самое «что угодно», о котором предупреждал нас Шекспир в заглавии своей блистательной комедии. Режиссерский замысел, смелый и отчасти хулиганский, переносит зрителя прямиком в елизаветинскую Англию, где под сводами «Глобуса» царила энергия чистейшего, ничем не скованного театрального ликования. Спектакль «Что угодно, или 12 ночь» — это не просто постановка, это воссозданный дух шекспировской эпохи, где главным законом является игра, а главной ценностью — безудержная радость бытия. Это философское высказывание о природе любви, условности масок и о том, что истинная сущность человека всегда торжествует над любыми ролями, которые навязывает ему общество.
С первых же минут становится ясно: мы — гости на грандиозном карнавале. Стилизованные под роскошь XV-XVI веков костюмы сами по себе являются произведением искусства. Это не просто одежда, а продолжение характеров, их визуальная метафора. В вышивке и принтах на камзолах и платьях угадываются фрагменты картин старых мастеров: на штанах сэра Тоби Белча (Олег Бурыгин), этажного жизнелюба и гуляки, красуется натюрморт с дичью и фруктами — идеальная аллегория его неуемного аппетита к жизни. А утонченный, немного самовлюбленный Герцог Орсино, которого играет с надменной элегантностью Евгений Кениг, щеголяет в наряде, достойном петушиных боев — ярком и боевитом. Даже беседка, стоящая в центре сцены, украшена шторками с меняющимися изображениями полотен эпохи Возрождения, что создает эффект живого, дышащего художественного полотна.
Но главная изюминка, сердцевина и философский стержень этой постановки — это, конечно же, решение исполнять все роли, включая женские, актерами-мужчинами. Этот прием — не просто цитата из истории театра, но глубоко философский ход, заставляющий зрителя задуматься об условности любых масок, которые мы носим: социальных, гендерных, любовных. Ведь любовь, по Шекспиру, слепа и способна влюбиться не в пол, не в платье, а в саму сущность, в душу человека. И актеры блестяще играют именно сущности, а не внешние атрибуты.
Здесь необходимо выделить две работы, которые, без преувеличения, становятся столпами всего действа. Константин Курбатов в роли Оливии совершает невозможное. Его героиня — не карикатура и не пародия на женщину. Это глубокий, трагикомический и удивительно цельный образ. Курбатов играет не «женственность», а страсть, отчаяние, гордость, достоинство и ту всепоглощающую любовную маету, что заставляет забыть о всех условностях. Его Оливия величественна в своем горе и комична в своей внезапной, стремительной влюбленности. Это тот случай, когда за маской кроется не гримаса, а живая душа, и зритель верит каждому ее взгляду, каждому жесту. В сцене, где она яростно закрывает своим телом Себастьяна от разъяренной компании Белча, проявляется не просто сила характера, а самоотверженность, ломающая все условности.
Не менее великолепен Дмитрий Светус в роли камеристки Марии. Его героиня — это воплощение народной смекалки, неуемного кокетства и той самой «рыбацкой» простоты, что способна переиграть любого аристократа. Светус создает не просто типаж, а удивительно обаятельного и живого персонажа. Его Мария — рыжая, пышущая здоровьем и хитроумием «бой-баба», в чьих руках развязываются и завязываются все узлы интриги. Его игра с носовым платочком, его знаменитая приговорка «Рыцари мои, рыцари мои», его победоносная, чуть вразвалочку походка — это гимн жизнелюбию и простой, ядреной радости. Это актерская игра высокого класса, где комедийность не упрощает, а обогащает характер, делая его объемным и запоминающимся.
Фотографии с сайта Нового Московского Драматического Театра
Блеск постановки поддерживается мощной игрой всего ансамбля. Алексей Спирин в роли шута Фесте — не просто забавник, но и философ, чей шутовской наряд скрывают горьковатую мудрость и усталые от людских глупостей глаза. Его песни, даже если в них проскальзывают фальшивые нотки, звучат как старинные баллады о бренности бытия. Дмитрий Шиляев в роли зажатого и самовлюбленного Мальволио идеально оттеняет всеобщее веселье своим трагикомичным аристократизмом и нелепостью. Дуэт Владислава Владимирова (сэр Эндрю Эгьючик) и Олега Бурыгина (сэр Тоби Белч) представляет собой квинтэссенцию хаоса и глупости, но хаоса на редкость гармоничного и слаженного в своей комической энергии.
Особую прелесть добавляет та самая пикантность, возникающая из-за гендерной игры: намек на поцелуй между Виолой-Цезарио (искренний и трогательный Артём Глухов) и Герцогом вызывает не смущение, а улыбку, подчеркивая всю абсурдность и прелесть запутанной ситуации. Это тонкая игра на грани, которую актеры проводят виртуозно, не скатываясь в вульгарность.
Единственным, но досадным диссонансом в этом празднике жизни становится техническая сторона спектакля. Глубоко огорчает катастрофически плохая слышимость в зале. Находясь на четвертом ряду, мы были вынуждены постоянно ловить каждое слово, прислушиваться, напрягаться. Актёры, особенно в массовых и динамичных сценах, часто проговаривают сложнейший шекспировский текст скороговоркой, словно торопятся со сцены. Классический текст, богатый остротами и поэзией, требует четкой, выверенной дикции, а не скороговорки. Это непростительный промах в безупречном полотне спектакля, который мешает полностью насладиться блестящей игрой труппы.
Но даже этот минус не может перевесить то море позитива, которое дарит постановка. Легкость, с которой актеры существуют на сцене, живая музыка в исполнении квартета, непосредственно вливающегося в действие, гениальные шутки — все это заставляет три часа пролететь как один миг. Этот спектакль — настоящий праздник. Праздник для тех, кто ценит не только Шекспира, но и сам театр как явление — живое, дышащее, вечно молодое. Это искренний, стильный и остроумный ремейк елизаветинского карнавала, где правит бал любовь, а любое «что угодно» возможно, если в него играют такие виртуозы. После финального, бравурного танца, словно сошедшего со сцены «Глобуса», не хочется ничего, кроме как аплодировать стоя. И ждать новых встреч с этим удивительным театром.
